Неточные совпадения
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира, в этом же доме, от
тех же хозяев. Она особая,
отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
Он рассказал до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о
том, как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из
отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о
том, как приходил и стучался Кох, а за ним студент, передав все, что они между собой говорили; как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек.
Слова, сказанные мужиком, произвели в его душе действие электрической искры, вдруг преобразившей и сплотившей в одно целый рой разрозненных, бессильных
отдельных мыслей, никогда не перестававших занимать его. Мысли эти незаметно для него самого занимали его и в
то время, когда он говорил об отдаче земли.
— Во-первых, на это существует жизненный опыт; а во-вторых, доложу вам, изучать
отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезенка, сердце, легкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни и
те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою
отдельною березой.
Где-нибудь далеко, оканчивая собою тонкую ветку, неподвижно стоит
отдельный листок на голубом клочке прозрачного неба, и рядом с ними качается другой, напоминая своим движением игру рыбьего плёса, как будто движение
то самовольное и не производится ветром.
Она снова замолчала, сказав, видимо, не
то, что хотелось, а Клим, растерянно ловя
отдельные фразы, старался понять: чем возмущают его слова матери?
В противоположность Пояркову этот был настроен оживленно и болтливо. Оглядываясь, как человек, только что проснувшийся и еще не понимающий — где он, Маракуев выхватывал из трактирных речей
отдельные фразы, словечки и, насмешливо или задумчиво, рассказывал на схваченную
тему нечто анекдотическое. Он был немного выпивши, но Клим понимал, что одним этим нельзя объяснить его необычное и даже несколько пугающее настроение.
Ему шел уже двенадцатый год, когда все намеки его души, все разрозненные черты духа и оттенки тайных порывов соединились в одном сильном моменте и,
тем получив стройное выражение, стали неукротимым желанием. До этого он как бы находил лишь
отдельные части своего сада — просвет, тень, цветок, дремучий и пышный ствол — во множестве садов иных, и вдруг увидел их ясно, все — в прекрасном, поражающем соответствии.
Лонгрен, называя девочке имена снастей, парусов, предметов морского обихода, постепенно увлекался, переходя от объяснений к различным эпизодам, в которых играли роль
то брашпиль,
то рулевое колесо,
то мачта или какой-нибудь тип лодки и т. п., а от
отдельных иллюстраций этих переходил к широким картинам морских скитаний, вплетая суеверия в действительность, а действительность — в образы своей фантазии.
Говоря о голландцах, остается упомянуть об
отдельной, независимой колонии голландских так называемых буров (boer — крестьянин),
то есть
тех же фермеров, которую они основали в 1835 году, выселившись огромной толпой за черту границы.
Мы не верили глазам, глядя на тесную кучу серых, невзрачных, одноэтажных домов. Налево, где я предполагал продолжение города, ничего не было: пустой берег, маленькие деревушки да
отдельные, вероятно рыбачьи, хижины. По мысам, которыми замыкается пролив, все
те же дрянные батареи да какие-то низенькие и длинные здания, вроде казарм. К берегам жмутся неуклюжие большие лодки. И все завешено: и домы, и лодки, и улицы, а народ, которому бы очень не мешало завеситься, ходит уж чересчур нараспашку.
Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще,
тем меньше я люблю людей в частности,
то есть порознь, как
отдельных лиц.
То, что совершалось в недрах русского духа, перестанет уже быть провинциальным,
отдельным и замкнутым, станет мировым и общечеловеческим, не восточным только, но и западным.
И он усвоил себе все
те обычные софизмы о
том, что
отдельный разум человека не может познать истины, что истина открывается только совокупности людей, что единственное средство познания ее есть откровение, что откровение хранится церковью и т. п.; и с
тех пор уже мог спокойно, без сознания совершаемой лжи, присутствовать при молебнах, панихидах, обеднях, мог говеть и креститься на образа и мог продолжать служебную деятельность, дававшую ему сознание приносимой пользы и утешение в нерадостной семейной жизни.
Какой был в дальнейшем разговор у Елисеева с акцизным, неизвестно, но факт
тот, что всю ночь кипела работа: вывеска о продаже вина перенесена была в другой конец дома, выходящий в Козицкий переулок, и винный погреб получил
отдельный ход и был отгорожен от магазина.
Так было до начала девяностых годов. Тогда еще столбовое барство чуралось выскочек из чиновного и купеческого мира.
Те пировали в
отдельных кабинетах.
И по себе сужу: проработал я полвека московским хроникером и бытописателем, а мне и на ум не приходило хоть словом обмолвиться о банях, хотя я знал немало о них, знал бытовые особенности
отдельных бань; встречался там с интереснейшими москвичами всех слоев, которых не раз описывал при другой обстановке. А ведь в Москве было шестьдесят самых разнохарактерных, каждая по-своему, бань, и, кроме
того, все они имели постоянное население, свое собственное, сознававшее себя настоящими москвичами.
Первым делом они перестроили «Эрмитаж» еще роскошнее, отделали в
том же здании шикарные номерные бани и выстроили новый дом под номера свиданий. «Эрмитаж» увеличился стеклянной галереей и летним садом с
отдельным входом, с роскошными
отдельными кабинетами, эстрадами и благоуханным цветником…
И так пойдет до
тех пор, пока люди скажут: «ну, теперь нам хорошо», тогда уж не будет этого
отдельного типа, потому что все люди будут этого типа, и с трудом будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех людей?
Прежде были только
отдельные личности, предвещавшие его; они были исключениями и, как исключения, чувствовали себя одинокими, бессильными, и от этого бездействовали, или унывали, или экзальтировались, романтизировали, фантазировали,
то есть не могли иметь главной черты этого типа, не могли иметь хладнокровной практичности, ровной и расчетливой деятельности, деятельной рассудительности.
— Да, — говорит царица, — ты хотела знать, кто я, ты узнала. Ты хотела узнать мое имя, у меня нет имени,
отдельного от
той, которой являюсь я, мое имя — ее имя; ты видела, кто я. Нет ничего выше человека, нет ничего выше женщины. Я
та, которой являюсь я, которая любит, которая любима.
Кирсанов лежит на диване, курит и думает: «Будь честен,
то есть расчетлив, не просчитывайся в расчете, помни сумму, помни, что она больше своей части,
то есть, твоя человеческая натура сильнее, важнее для тебя, чем каждое
отдельное твое стремление, предпочитай же ее выгоды выгодам каждого
отдельного твоего стремления, если они как-нибудь разноречат, — вот только и всего, это и называется попросту: будь честен, и все будет отлично.
Да все было радость, кроме огорчений; а ведь огорчения были только
отдельными, да и редкими случаями: ныне, через полгода, огорчишься за одну, а в
то же время радуешься за всех других; а пройдет две — три недели, и за эту одну тоже уж можно опять радоваться.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все
отдельные моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем в
том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и
отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
И если индивидуальная истина есть вообще contradictio in adjecto даже в области познания,
то уж
тем более в области религии, где каждый
отдельный индивид перед лицом Бога ощущает себя как человек или как человечество.
Мы часто знаем по именам
отдельных песнословцев, художников и зодчих, приносивших сюда свои творческие дары, но иератическое значение эти дары получали лишь после
того, как в огне молитвы сплавлялись с общим массивом религиозного культа, утеривая свое индивидуальное лицо.
«Мужество есть бесстрашие перед смертью, смерть же есть
отдельное существование души от тела; не боится этого
тот, кто любит быть один (μόνος).
Материя рассматривается здесь, с одной стороны, как безусловное ничто, почти трансцендентное для мышления, причем всякая попытка положительного ее определения обречена на противоречивость; но вместе с
тем ничто это вызвано к бытию-небытию, к быванию, и потому его можно осязать как субстрат
отдельных бытийных моментов, более
того, как основу множественности, общий фон бытия [ «материя всякого рождения, как бы кормилица — πάσης εΐναι γενέσεως ύποδοχήν αυτήν οίον τιθήνην»].
В частности, «начало творения есть вместе с
тем и начало рождения Сына» (323) (а следовательно, и возникновения
отдельной ипостаси Отца).
Частные победы над
отдельными уголками тварного бытия, напри яад змеем, сами по себе еще судили мало и только губили бы
те несч&сгйые создания, которые оказались бы пригодным орудием для действия злобы дьявола.
В такие и подобные антиномии упирается космологическое учение о Боге, и не нужно объяснять этого непременно логической дефектностью
того или иного
отдельного построения и при этом надеяться, что трудность будет когда-либо преодолена.
Диалектическое противоречие в смысле Гегеля проистекает из общего свойства дискурсивного мышления, которое, находясь в дискурсии [Дискурсия (от лат. discursus — довод, аргумент) — рассудочное (или логическое) мышление, мышление с помощью понятий.], в непрерывном движении, все время меняет положение и переходит от одной точки пути к другой; вместе с
тем оно, хотя на мгновение, становится твердой ногой в каждой из таких точек и
тем самым свой бег разлагает на
отдельные миги, на моменты неподвижности (Зенон!)
Но если этим и было обеспечено здоровье и прочность мировой основы, и сделалось уже невозможным новое грехопадение со всеми его космическими последствиями,
то модальное состояние каждого
отдельного человека по-прежнему остается вверено человеческой свободе.
Правда, если бы они были последовательней и внимательнее прислушивались бы к логике своего собственного учения,
то они могли бы заметить, что и в пределах здешней жизни, при постоянном обновлении материального организма потоком частиц, в него втекающих и из него истекающих, и при постоянной смене психического содержания в сознании единство и непрерывность жизни установляется только сверхвременным ее началом, связывающим ее
отдельные моменты в единое, текучее время; и без этого начала жизнь организма превратилась бы в серию состояний, постоянно меняющихся и нанизанных как бусы на нитку времени.
Отдельные же его акты разделяются, очевидно, известным промежутком времени, нужного для
того, чтобы воскресшие могли перевоспитаться и приспособиться к новым историческим условиям, в которых застанет их воскресение.
Для
того чтобы схемы понятий наполнялись жизненным содержанием и в сети разума уловлялась действительная, а не воображаемая рыба, надо, чтобы познание имело орган такого удостоверения действительности, чувство реальности, которая не разлагается на
отдельные признаки вещи, но их связывает собой в бытии.
Сотворение земли лежит вне шести дней миротворения, есть его онтологический prius [См. прим. 22 к «Отделу первому».], и творческие акты
отдельных дней предполагают своей основой первозданную землю: в ней отделяется свет от
тьмы, твердь от воды, в ней создается земное уже небо, в котором двигнутся светила и полетят птицы, на ней стекается земная вода, которая «произведет» пресмыкающихся, из нее образуется твердь или земная земля, которая произведет «душу живую по роду ее, скотов и гадов и зверей земных» [Быт.
Однако в
то же время не менее реальной остается индивидуация, противопоставление
отдельных людей, как индивидов, Христу-человечеству в них же.
И если оттуда конец представляется каким-то внешним, нежданным, насильственным актом, каким обычно почитается и личная смерть каждого
отдельного человека,
то здесь конец совпадает с наступлением наибольшей зрелости, является мотивированным и закономерным, так же как и личная смерть посылается лишь тогда, когда она своевременна для человека.
Так как у нас не спрашивают ни у новорожденных, ни у детей, ходящих в школу, паспортов,
то сын мой и не имел
отдельного вида, а был помещен на моем.
В каждом воспоминании
того времени,
отдельном и общем, везде на первом плане он с своими отроческими чертами, с своей любовью ко мне.
Не останавливаясь в Соутамтоне, я отправился в Крус. На пароходе, в отелях все говорило о Гарибальди, о его приеме. Рассказывали
отдельные анекдоты, как он вышел на палубу, опираясь на дюка Сутерландского, как, сходя в Коусе с парохода, когда матросы выстроились, чтоб проводить его, Гарибальди пошел было, поклонившись, но вдруг остановился, подошел к матросам и каждому подал руку, вместо
того чтоб подать на водку.
Мне кажется, что ум человеческий в каждом
отдельном лице проходит в своем развитии по
тому же пути, по которому он развивается и в целых поколениях, что мысли, служившие основанием различных философских теорий, составляют нераздельные части ума; но что каждый человек более или менее ясно сознавал их еще прежде, чем знал о существовании философских теорий.
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее сознание, что есть в глубине души живое общее сосредоточие для всех
отдельных сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с
тем добровольно подчиняет его вере».
Тазы на Такеме
те же, что и в Южно-Уссурийском крае, только менее подвергшиеся влиянию китайцев. Жили они в фанзах, умели делать лодки и лыжи, летом занимались земледелием, а зимой соболеванием. Говорили они по-китайски, а по-удэгейски знали только счет да
отдельные слова. Китайцы на Такеме были полными хозяевами реки; туземцы забиты и, как везде, находились в неоплатных долгах.
Центром всего дома, конечно, была гостиная, отделанная с трактирной роскошью; небольшой столовой она соединялась непосредственно с половиной Заплатиных, а дверью — с
теми комнатами, которые по желанию могли служить совершенно
отдельным помещением или присоединяться к зале.
Проследить такое падение в самом себе крайне трудно,
то есть
отдельные его ступени, как трудно определить высоту горы при спуске с нее.
Но чтобы иметь право на такую роскошь, как
отдельная комната, Надежде Васильевне пришлось выдержать
ту мелкую борьбу, какая вечно кипит под родительскими кровлями: Марья Степановна и слышать ничего не хотела ни о какой
отдельной комнате, потому — для чего девке
отдельная комната, какие у ней такие важные дела?..
Старшие чиновники живут в хороших казенных квартирах, просторных и теплых, держат поваров и лошадей, а
те, что чином пониже, нанимают квартиры у поселенцев, занимая целые дома или
отдельные комнаты с мебелью и всею обстановкой.
В
том, что ссыльные не вступают в законный брак, часто бывают виноваты также несовершенства статейных списков, создающие в каждом
отдельном случае целый ряд всяких формальностей, томительных, во вкусе старинной волокиты, ведущих к
тому лишь, что ссыльный, истратившись на писарей, гербовые марки и телеграммы, в конце концов безнадежно машет рукой и решает, что законной семьи у него не быть.